Объясняем итоги Венецианского кинофестиваля — 2026: мнение киноведа

Вопросы этики, морали и традиций

Программа Венецианского кинофестиваля была сама по себе настолько хороша, что даже некоторые решения жюри, вызывающие ожесточенные споры, почти не испортили впечатления.

«Золотой лев» у датчанки Май эль-Туки, воздвигшей памятник неизвестной женщине, имя им легион. Их телами устлана мировая история. По ним катком прокатились войны, социальные катастрофы и обыкновенные токсичные семейные узы. Они — не кроткие агнцы и не матери терезы, не амазонки и не жанны д’арк. Ничуть не героические натуры, эти безымянные женщины веками выбирали жизнь любой ценой, например, ценой секса с оккупантами — непатриотичного секса. В их теневой сделке с вооруженным и очень опасным мужским миром, в их постоянном «горизонтальном» компромиссе Май эль-Туки видит историю биологического выживания женщины.

В средневековье их сестер, заподозренных в иных сделках, топили и жгли на кострах. В послевоенной Дании их волокут сквозь возбужденную толпу, клоками выстригают волосы, кроют кожу багровой свастикой. Главный персонаж фильма «Неизвестная женщина» – Мари, девушка без прошлого, нянька в настоящем и без пяти минут жена уважаемого фабриканта, смотрит на это с таким смятением, будто предвидит собственное разоблачение.

Дебютантка Матильда Арсен, сыгравшая стертую личность Мари, признана лучшей актрисой. Стержнем ее игры становится намеренная невыразительность, постоянная мимикрия под обстоятельства. Мари никак не получится назвать хорошим человеком. Она предаст, оклевещет и навлечет гибель на кого-угодно, чтобы спасти свою шкуру. Единственную настоящую подлость она совершает не в постели, и этот драматургический ход сильно усложняет гуманистические усилия режиссера, которая меняет победительную фемоптику на болезненно-страдательную.

Режиссер, одна из двух женщин в конкурсной программе, выводит конкретную историческую ситуацию женского коллаборационизма при нацистской оккупации на уровень универсальной драмы о праве оступиться и не быть заклейменной.

Вопрос люстрации, столь занимающий современные умы, интересует Май эль-Туки в последнюю очередь. Она не только не ищет виноватых, но изображает палачами тех, кто занимается этим в ее фильме, где преступники признаются жертвами войны, а участники антифашистского сопротивления выглядят бандой буйных инквизиторов. И этот смысловой твист — один из самых спорных на фестивале.

Бурную полемику вызвал спецприз жюри фильму NAZA израильтян Юваля Абрахама и Ракель Шор. В 2025 году Абрахам и Шор вместе с палестинцами Базелем Адра и Хамданом Баллалом получили «Оскар» за документальный фильм «Нет другой земли». Новый фильм, названный по акрониму на иврите, означающему сопутствующий ущерб при военных действиях, то есть учтенную и даже предусмотренную гибель гражданских, заявлен как документальный. Тем не менее, его участники, более 20 израильских военных разных специальностей, анонимно (из соображений безопасности) излагающие на темных крышах темные истории о том, как от их оружия гибнет хорошо посчитанный процент гражданского населения противника, выглядят самыми недостоверными рассказчиками в мире.

Вместо изображения — оно тонет в ночных чернилах — зрителю приходится верить слову. Ничем не подтвержденному — ни именем, ни репутацией, ни мимикой с жестикуляцией.

То, что хорошо в расследовательской журналистике (фильм сделан совместно с британской газетой The Guardian), не годится для кинематографа, тем более для состязаний с игровым кино, а судить о кинематографических достоинствах такого сюжета в самый разгар конфликта — по меньшей мере безнравственно.

В полном шоковых натуралистических подробностей фильме японца Шиньи Цукамото «Мистер Нельсон, вы убивали людей?» психотерапевт, которого играет педагогический безупречный Джеффри Раш, снова и снова повторяет ветерану Вьетнамской войны, убийце бесчисленных гражданских, детей, стариков, матерей, вопрос «Почему вы убивали людей, мистер Нельсон?» Пока не достанет из сердца тьмы единственно верный ответ, открывающий для задыхающегося от панического ужаса афроамериканца дорогу к новой жизни. Рассказ о своих преступлениях и преступлениях американских военных во Вьетнаме становится для этого персонажа делом жизни, просветительским проектом, направленным против вербовщиков в учебных заведениях и милитаристской повестки Америки.

Сочувствие антигероям

Антигерои, раскаявшиеся или хотя бы задумавшиеся, — в фокусе внимания нынешнего Венецианского фестиваля.

Сомнительная мораль, вина, ответственность и неоднозначность персонажей фильмов становятся предметом не осуждения, но сочувствия. В конкурсной программе и вокруг было много фильмов, посвященных противоречивым фигурам. Кто-то вымышленный готовил убийство Кеннеди, кто-то реальный создал из бульварного листка фейковую журналистику или обслуживал Трампа, кто-то воображаемый, но очень знакомый, делал ядерную бомбу.

В самом вегетарианском и простеньком фильме конкурса «Бункер» Хавьер Бардем, играющий знаменитого архитектора, и Пенелопа Крус в роли его жены бесконечно спорят о моральном аспекте постройки бункера миллиардером, в котором угадывается Илон Маск. За исключением документалиста Алекса Гибни, немало потрудившегося выставить на посмешище этого самого Маска в одноименном многочасовом сатирическом фильме, авторы скорее сочувствуют своим персонажам и, вероятно, поэтому добиваются именно художественного результата.

Самый убедительный из них — персонаж Джона Малковича в превосходном фильме Мартина Макдоны «Дикая лошадь». Его герой, причастный к самым громким вмешательствам США в дела других государств, в облике праздного туриста начитывает на диктофон свои гипюровые мемуары, гипотетическое содержание которых сильно беспокоит его шефа.

Вместо своих жертв — самых трагических политических фигур ХХ века, в них упоминаются божьи твари и звучит надежда встретить динозавра в раю, если удастся туда попасть. Фильм-шутка Мартина Макдоны превосходит его другие работы и смехом, и печалью, и живым, обаятельным умом, не позволяющим подмены искусства манифестами и сильно дискредитирующим соответствующую риторику самыми гомерическими анекдотами.

Работа с мифом и реальностью

Сильнейшим художественным впечатлением для большинства мировых кинокритиков стала работа Ильи Хржановского (признан Минюстом России иноагентом), показавшего в Венеции итог 20-летней работы его съемочной группы над проектом «Дау». У него четвертое место в рейтинге прессы и приз за режиссуру.

Это поразительная и беспрецедентная работа с советским мифом, образами тоталитаризма, которым найдены выдающиеся визуальные решения, и историей рабства удерживает биополитику насилия в состоянии плазмы, которая разносит инфекцию по всему телу фильма, больному, декадентскому, ужасающему. Он начинается будто бег сквозь иллюстрации обэриутских детских книжек начала ХХ века с их кинетическим и пропедевтическим зарядом, вот шрифты Льва Юдина на вывесках, вот коллизии поэта Александра Введенского, вот цитаты из живописи русского авангарда. А потом этот книжный шкаф рухнет вместе с книжными идеалами и утопиями.

Судьба главного героя вымышленного физика и гения Дау, чьим прообразом стал нобелиат Лев Ландау, настоящего грека, актера настоящей трагедии, последовательно отвергавшего работу на военном проекте, сломанного, уничтоженного, сведенного государственной машиной к состоянию неостановимой сломанной карусели, бешеного пениса и мумифицированного при жизни, воспроизводит судьбу инакомыслия, даже не политического, а органически-естественного следования личности своим склонностям и предпочтениям.

Фильм, которому стоило отдать Золотого льва, получил Гран-при жюри. Это «Возможная любовь» корейского режиссера Ли Чхан-дона, чьи «Оазис», «Поэзия» и «Пылающий» определяют облик современного кинематографа.

Сквозь социальный сюжет о мнимой дружбе пары из рабочего класса и пары хозяев жизни проступает большой классический роман. Здесь жизнь и память о жизни даны во всей сложности определяющих человека мотивов. Это реалистический взгляд на мир, но Ли Чхан-дон устанавливает в нем свои правила. Это правила поэзии, которая управляет судьбой, уберегает человека от рабства и скотства, а в контексте фильма — от зависти, уныния и присвоения чужой жизни. Поэзия — заповедь Ли Чхан-дона, добавленная им к «Декалогу» Кшиштофа Кесьлевского и Кшиштофа Песевича, которому и посвящена невозможная и невероятная «Возможная любовь».

Единственный фрагмент неопознанной поэзии, мелькнувший в конкурсе и оставивший по себе долгий сияющий шлейф, — «Браный услюдок» («Bucking Fastard») немецкого классика Вернера Херцога с дуэтом сестер Кейт и Руни Мара, которые сыграли страстных близнецов, смеющихся и гневающихся в унисон. Это посвящение Дэвиду Линчу, другу и продюсеру фильма Херцога «Мой сын, мой сын, что ты наделал». Призрачное путешествие в пещеру забытых снов, одна душа на двоих, вечная любовь, приводящая на скамью подсудимых, чувства, которым место в музее.

У Херцога на этом фестивале не было наград, он сам — награда нам и обещание того, что корабль можно перенести через гору, только для этого они существуют.